Катаев возвращается к литературной Москве и Одессе своей молодости — к годам, когда его друзья ещё не стали знаменитыми писателями, жили бедно, спорили о стихах, искали своё место в новой стране и поддерживали друг друга. Многие герои названы прозвищами: ключик, птицелов, королевич, Командор, синеглазый. За ними стоят реальные поэты и прозаики, но автор не превращает повествование в справочник: важнее его личная связь с людьми и то, какими они остались в памяти.
Воспоминания движутся не по календарю, а по ассоциациям. Поездка в Европу возвращает Катаева к старым стихам и друзьям; знакомый пейзаж или слово выводит к Москве, которой больше нет. Городская реконструкция становится для него похожа на разрушение памяти: исчезают переулки и дома, но их прежние образы продолжают жить рядом с новыми улицами. Так же возвращаются люди, которых уже нет, — через жест, строку, прозвище или случайно увиденное место.
Среди центральных фигур — ключик, близкий друг и поэт, чьи любовные неудачи, самолюбие и литературная зависть Катаев связывает с развитием его дара. Птицелов проходит путь от одесского поэта, не решающегося уехать, до признанного автора в Москве. Королевич, одарённый и любимый публикой, одновременно тянется к славе и разрушает себя. Их истории складываются из дружбы, размолвок, примирений и разговоров о стихах; частная жизнь здесь не отделена от литературы.
Катаев вспоминает и происхождение «Двенадцати стульев». Он предлагает брату и другу написать роман по своему замыслу о поиске бриллиантов, спрятанных в стуле. Соавторы развивают план и создают Остапа Бендера — персонажа, который становится главной движущей силой книги. Увидев, что их герой изменил замысел и перетянул на себя роман, Катаев отказывается от авторства и передаёт книгу соавторам, оговаривая посвящение и золотой портсигар.
Постепенно воспоминания переходят в размышление о том, что делает литературу. Катаев противопоставляет повествование изображению и формулирует собственное понятие «мовизма»: прозу, в которой подробности, метафоры и вещественные образы становятся способом вести рассказ. Но он понимает, что его книга не укладывается в привычный жанр: это не просто мемуары и не вымысел. Он признаётся, что цитирует стихи по памяти и не всегда ручается за детали, потому что хочет передать не документальную запись, а работу памяти.
Так личная история превращается в книгу о времени, которое, по мысли автора, не исчезает бесследно. Умершие друзья продолжают существовать в речи и воображении рассказчика, а старый город проступает сквозь новый. В финале важна не разгадка каждого прозвища, а сам способ видеть прошлое: как переплетение факта, чувства и фантазии, где сохранённая неточность иногда точнее передаёт пережитую жизнь.