В эссе «Англия, твоя Англия» Оруэлл ищет черты, которые связывают нацию, несмотря на различия между регионами и классами. Англичане, по его наблюдениям, ценят частную жизнь, привычный уклад и неписаные правила, а в кризис способны действовать сообща. Их патриотизм редко выражается в военной браваде: он скорее похож на привязанность к знакомой стране и её повседневным обычаям. Эта мягкость соседствует с анахронизмами, суровыми законами и классовыми привилегиями.
Такое единство не отменяет неравенства. Оруэлл описывает Англию как семью, в которой богатые и бедные связаны общими привычками, но живут на разных условиях. Правящий класс, по его мнению, утратил способность понимать меняющийся мир. Его нежелание признать устаревание собственной системы оборачивается политическими просчётами и неподготовленностью к войне. При этом патриотизм может удерживать страну вместе, но не заменяет справедливости и разумного управления.
В «Льве и Единороге» Оруэлл связывает исход войны с устройством общества. Частный капитализм, утверждает он, не смог заранее направить производство на нужды обороны: прибыль отдельного предприятия расходилась с потребностями страны. Военная экономика Германии, напротив, позволяла государству сосредоточить ресурсы на перевооружении. Для Оруэлла это доказательство необходимости социалистических преобразований, но социализм он определяет шире государственной собственности: нужны также политическая демократия, сокращение разрыва доходов и равный доступ к образованию. Иначе власть государства может стать властью новой привилегированной группы.
Оруэлл предлагает преобразовать экономику и образование, ограничить доходы и выстроить более равноправные отношения с колониями. Он считает, что перемены должны опираться на массовое движение, способное соединить патриотизм с социальной справедливостью. Его аргумент полемичен и связан с обстоятельствами Второй мировой войны: автор не призывает просто заменить один режим другим, а предупреждает, что сохранение прежних привилегий ослабляет общество и подрывает готовность людей переносить лишения.
В эссе «Политика и английский язык» предметом критики становится язык политиков и публицистов. Оруэлл разбирает затёртые метафоры, длинные обороты и отвлечённые слова, которые позволяют автору не называть конкретные действия. Так возникает замкнутый круг: неясная мысль рождает неясную фразу, а готовая фраза помогает не замечать, что именно утверждается. Когда насилие описывают эвфемизмом, читателю труднее представить пострадавших и оценить поступок.
Эссе о Толстом и Шекспире строится вокруг спора о том, что делает искусство ценным и почему Толстой отвергал «Короля Лира». Оруэлл полагает, что Толстому чужда трагическая мысль пьесы: отказ от власти не гарантирует счастья, а самоотречение, совершённое ради выгоды для себя, не становится подлинной жертвой. В текстах о Диккенсе и Киплинге Оруэлл также отделяет литературную силу писателей от их политических и нравственных ограничений. Он видит в Диккенсе сочувствие угнетённым, но отмечает его неспособность предложить системные перемены; в Киплинге — чувство долга и одновременно империализм. Вместе эссе складываются в разбор того, как личные убеждения, общественный строй и слова формируют представление о правде.