Прозоров начинает с привычных образов богатырей и показывает, как сильно они расходятся с текстами былин. Например, пахарь Микула одет в бархат и сафьян, а князь Вольга путешествует без кольчуги и шлема. Автор считает, что иллюстрации и пересказы подменили детали эпоса, а шутливые переделки заслонили его содержание.
Затем он разбирает спор исследователей о связи былин с историей. Одни находили героям летописные прототипы и объясняли сюжеты событиями Киевской Руси. Другие объявляли эпос почти полностью неисторическим. Прозоров возражает обеим школам: летописи — лишь один вид источника, а несходство былины с летописным рассказом ещё не делает её бесполезной для изучения прошлого.
Вместо поиска совпадений имён автор предлагает изучать быт, общественные отношения и устойчивые детали сюжетов. Он обращает внимание на вооружение богатырей, их связь с княжеской дружиной и на погребальный обряд в былине о Михаиле Потоке. Потока хоронят в деревянном срубе вместе с конём, оружием, припасами и женой; это описание Прозоров сопоставляет с рассказом Ибн Русте и археологическими находками.
Другие мотивы он тоже трактует как следы древней культуры: богатырь привозит голову врага на копье, герои добровольно уходят из жизни, а князь Владимир почти не покидает свой терем и не командует войском. По мысли автора, детали погребения, ритуальных самоубийств и княжеской неподвижности сложились до крещения Руси. Христианские слова и символы, полагает он, позднее заместили языческие представления, не вытеснив их полностью.
Разбирая былинного Владимира и его жену Апраксею, Прозоров видит в князе сакрального правителя, связанного с землёй и обрядом, а в военных делах — отдельную роль богатырей. Встречу Вольги с Микулой он читает не как спор князя с крестьянином, а как столкновение двух вождей. Пахота Микулы, согласно авторской версии, напоминает обряд, которым обозначали границы своей земли.
В заключительной части книги Прозоров сопоставляет былинные сюжеты с преданиями балтийских славян и средневековыми германскими сказаниями. Он связывает отдельные образы с переселениями и войнами раннего Средневековья и предполагает, что истоки эпоса уходят к середине первого тысячелетия. Эти выводы складываются в авторскую реконструкцию: былины для него — не пересказ летописей и не набор сказочных вымыслов, а память о гораздо более древнем мире.