«Не только Бродский» — галерея портретов людей русской культуры, живших в СССР и за его пределами. Марианна Волкова показывает героев фотографиями, а Сергей Довлатов сопровождает снимки короткими историями. Это не последовательная история эмиграции и не собрание биографий: автор выбирает эпизод, реплику или слух, чтобы на мгновение проявить характер человека и среду, в которой тот жил.
Среди героев — Иосиф Бродский, Василий Аксёнов, Анна Ахматова, Мстислав Ростропович, Михаил Барышников, Владимир Высоцкий и многие другие. Одни истории связаны с работой и признанием, другие — с эмиграцией, цензурой, чиновниками и давлением политической среды. Довлатов не выстраивает торжественный пантеон: рядом с талантом в его рассказах неизменно видны тщеславие, упрямство, слабость и чувство юмора.
Один из постоянных сюжетов книги — выбор между возвращением домой и свободой жить и работать за границей. Пианист Владимир Ашкенази легально уехал вместе с женой-исландкой: Хрущёв рассудил, что принудительное возвращение всё равно не состоится и лишь сделает музыканта противником советской власти. Ашкенази остался на Западе, а его родные избежали притеснений. В другом эпизоде скрипач Натан Мильштейн вспоминает, как советский полпред Раковский отговорил его и Владимира Горовица от возвращения: позднее самого Раковского отозвали и расстреляли.
Отдельная линия — отношения художника с властью и публикой. Довлатов рассказывает, как дирижёр Геннадий Рождественский заменил рукопись оперы Шостаковича «Нос», числившуюся музейной ценностью, на литографированный экземпляр «Фауста», чтобы сохранить партитуру. Музыка дошла до постановки, а история показывает, как иногда приходилось обходить учреждения, чтобы произведение вообще уцелело.
Но запреты исходят не только сверху. Альфреда Шнитке не отпустили читать курс современной музыки в Австрию. Его необычные каденции к концерту Бетховена вызвали резкую реакцию критиков в Германии, а в Воронеже музыканты оркестра сами выступили против исполнения его сочинения и добились отмены. Из этого Довлатов выводит, что у художника есть серьёзный конфликт не только с властью, но и с толпой — с теми, кто отвергает непривычное искусство.
Ирония здесь не отменяет тяжёлых тем. Рядом с шутками о литературных конференциях и неловких встречах возникают память о сталинских репрессиях, протест Натальи Горбаневской против оккупации Чехословакии и спор вокруг ответственности за смерть Маяковского. Довлатов не предлагает единой формулы для судеб героев: короткие портреты складываются в неоднозначную картину сообщества, где дружба, зависть, смелость и приспособление соседствуют, а память о человеке сохраняет не только официальные заслуги, но и его живые, противоречивые черты.