Сборник объединяет литературную прозу Жоржа Батая и критический очерк С. Зенкина, который задаёт ключ к чтению этих текстов. Батай соединяет в них повествование, философию и мистику, но его герои не служат простыми иллюстрациями идей: их собственный опыт — тревожный, телесный и часто разрушительный — становится центром произведений. Зенкин показывает, почему пересказ «Истории глаза» как цепочки непристойных происшествий искажает повесть. Изолированные сцены выглядят случайными или скандальными, но внутри текста перекликаются.
Образ глаза сближается с яйцом, солнцем и телесными выделениями; к финалу эти связи складываются в тревожное видение, где исчезают привычные границы между телом, смертью и небом. Если убрать связи, остаётся набор эпизодов, но теряется логика переживания. В художественном мире Батая обычные места и исторические даты редко создают устойчивую картину эпохи. Пространство сжимается до отдельной детали, а время подчиняется ожиданию: герои предчувствуют катастрофу, экстаз или гибель.
В «Небесной сини» личная тревога Анри Троппмана переплетается с надвигающейся войной и политическим кризисом в Барселоне. Он тянется к революционерам, но видит их разобщённость и сомневается, способна ли их деятельность противостоять массовому насилию. Тело у Батая не выглядит замкнутым и цельным. Судороги, кровь, слёзы и другие телесные проявления обозначают прорыв за пределы привычного «я».
В очерке эта повторяющаяся образность связывает телесный опыт персонажей с общей поэтикой прозы: напряжение нарастает, а затем оборачивается разрядкой, срывом или утратой личности. Отсюда — сочетание притяжения и отвращения, которое не сводится к описанию удовольствия. Нарушение религиозных запретов тоже имеет двойной смысл. Герои могут унижать священнослужителей, кощунствовать и искать святость в том, что принято считать грязным.
По мысли Зенкина, за этими поступками стоит не простая любовь к скандалу, а попытка пережить сакральное там, где традиционный Бог оставил пустое место. Цена такого опыта высока: герой теряет привычное представление о себе и часто оказывается в положении страдальца. Наконец, сама форма произведений подрывает уверенность в устойчивом рассказчике и цельном сюжете.
Батай меняет редакции и композицию текстов, смешивает воспоминание, предчувствие и видение; границы между голосом героя и автора становятся неясными. Зенкин связывает этот распад формы с судьбой персонажа: тот не просто переживает крушение, но словно исчезает вместе с привычным миром. Сборник позволяет проследить, как эта беспокойная поэтика развивается от «Истории глаза» до поздних повестей.