Владимир Литвиненко строит книгу как спор с теми, кто описывает СССР прежде всего через репрессии, дефицит и провалы. Сначала он приводит чужие оценки, затем противопоставляет им статистику, архивные документы и свидетельства современников. Так устроены главы об индустриализации, коллективизации, войне, советской экономике и культуре. Автор настаивает, что образ прошлого зависит от того, какие цифры и сравнения выбраны, хотя сам ведёт полемику резко и последовательно отстаивает советскую систему. Индустриализацию тридцатых годов Литвиненко объясняет двумя обстоятельствами: внешней угрозой и исчерпанием возможностей нэпа.
Он напоминает об осложнении отношений с Польшей и Великобританией в конце двадцатых годов и приводит оценку отставания советской экономики от развитых стран. По его расчётам, продолжение нэпа не помогло бы быстро сократить разрыв. За две пятилетки, пишет автор, СССР создал новые промышленные отрасли и построил тысячи заводов. Он подчёркивает, что многие из них выпускали гражданскую продукцию, но могли быть использованы и для военных нужд.
Коллективизацию автор связывает с трудностями снабжения городов. После передачи земли крестьянам общий сбор зерна, согласно приведённым данным, вырос, но большая часть урожая оставалась в деревне, а хлеба для продажи не хватало. Литвиненко считает, что крупные хозяйства могли повысить товарность сельского хозяйства и обеспечить продовольствием растущие города. При этом он оспаривает оценки числа раскулаченных и погибших, сопоставляя их с демографической статистикой и архивными сведениями о спецпоселениях.
Коллективизация в его изложении достигает заявленных хозяйственных целей, но цена и принудительный характер преобразований остаются частью его спора с критиками. Главы о репрессиях посвящены численности заключённых, смертности в лагерях и оценкам потерь населения. Литвиненко сопоставляет публицистические цифры с данными, которые приписывает архивным исследованиям В. Н. Земскова и других авторов. Он разбирает, кто попадал под статью о контрреволюционных преступлениях, и выделяет среди осуждённых как участников вооружённой борьбы и государственных преступлений, так и людей, пострадавших из-за ошибок или злоупотреблений.
По мнению Литвиненко, масштаб репрессий сильно преувеличен. Его выводы в этой части особенно спорны: он не только оспаривает чужие подсчёты, но и предлагает собственные оценки. В разделах о Великой Отечественной войне автор отвергает версию о подготовке СССР к нападению на Германию и разбирает причины поражений Красной армии в начале войны. Он обсуждает репрессии командного состава, предупреждения разведки, боевую готовность и состояние армии.
Главную причину неудач Литвиненко видит в недостатке подготовки и опыта при стремительном росте войск; одновременно он подчёркивает сопротивление советских солдат с первых дней вторжения. Отдельно рассматриваются потери, судьба военнопленных, помощь союзников и депортации народов — вопросы, по которым автор оспаривает распространённые оценки. В последующих главах книга становится широким сравнением советского и постсоветского общества. Литвиненко спорит с рассказами о всеобщем дефиците, низком качестве товаров, бесправии работников и отсутствии сострадания.
Он приводит воспоминания, статистику производства, данные о медицине, образовании, занятости и потреблении. Переход к рыночной экономике, напротив, он связывает с падением промышленного производства, ростом неравенства и потерей экономической самостоятельности. В заключительных разделах автор рассуждает о свободе слова и отношениях России с Западом. Сквозная мысль книги — оценивать эпоху нужно через сопоставимые данные и конкретные условия, хотя собственная резкая полемика Литвиненко нередко задаёт вывод раньше, чем читатель успевает проверить приведённые аргументы.