Губерман начинает книгу с дневниковой записи о зубной боли, запрете на выпивку и страхе перед хирургом, а затем объясняет, почему всё-таки сел за воспоминания: в старости труднее решиться на большое дело, но удачный повод помог преодолеть привычку откладывать. Повод этот — юбилейный год и собственная долгая биография, в которой были тюрьма, освобождение и жизнь на сцене. Книга складывается не в строгую автобиографию, а в свободное повествование из историй, наблюдений и раздумий.
В поездках по России, Европе, Израилю и Америке автор собирает не столько достопримечательности, сколько случайные встречи и подробности. Он вспоминает концерты, экскурсии, попутчиков и людей, чьи поступки меняют привычное представление о них. За комическими историями возникают вопросы: почему туристу важнее убедительный рассказ, чем его точность? Как место становится частью личной памяти? И что именно мы пытаемся сохранить, рассказывая о пережитом?
Особое место занимают мемуарные портреты Николая Морозова и Николая Огарёва. Губерман пишет о том, как вера молодого Морозова в науку и стремление изменить Россию привели его в революционное движение, а затем — в многолетнее заключение. В камере Морозов заново находит волю к жизни: пишет стихи, учится и продолжает научную работу. Огарёв предстает поэтом и деятельным участником освободительного движения, доверчивым человеком, который верил в возможность перемен и тяжело ошибался в людях.
Автор проводит параллели между их временем и собственным: подпольная печать и споры о свободе напоминают ему разговоры советских лет. Он показывает цену убеждений и одновременно признаёт, что симпатия к герою может мешать видеть его ошибки. Эта оговорка особенно заметна в рассказе о том, как сам Губерман писал книги для других авторов, принимая негритянскую работу ради заработка и удовольствия от материала.
В главе о «Мёртвой дороге» поездка в Салехард становится столкновением с памятью о заключённых, строивших железную дорогу в нечеловеческих условиях. Сначала автор не может представить себе погибших и замечает, как легко человек отворачивается от прошлого, чтобы сохранить привычный покой. Позже он связывает это молчание с тем, что трагедия может исчезнуть из общей памяти, если её не описывать и не передавать дальше.
Размышляя о пошлости, вере, старости, одиночестве и собственных заблуждениях, Губерман не предлагает цельной теории жизни. Он скорее проверяет свои выводы историями: о сне, в котором одиночество становится наказанием, о встречах с лагерными свидетелями, о людях, чьи мотивы ему так и не удалось разгадать. Юмор здесь соседствует с горечью, а признание собственной слабости не снимает вопроса об ответственности. Книга заканчивается не итогом, а ощущением прожитой жизни, в которой случайные детали иногда оказываются важнее заранее придуманного замысла.