Эдмунд Уилсон ставит вопрос, как читать модернистскую литературу, которая часто кажется непроницаемой и оторванной от жизни. Его ответ — проследить, откуда выросли её приёмы, какие представления о человеке и мире они выражают и как устроены отдельные произведения. Центральным звеном становится символизм: стремление не называть переживание прямо, а передавать его через образы, ритм и ассоциации.
Уилсон начинает с истории литературных движений. Классицизм видел мир как упорядоченный механизм, романтизм выдвинул на первый план личность и её связь с природой, а натурализм вновь обратился к объективному наблюдению и влиянию среды. Символисты унаследовали напряжение между этими подходами, но пошли дальше романтиков: пытались передать неповторимое состояние сознания таким языком, который не сводится к прямому описанию. Отсюда их музыка слов, текучие метафоры и символы, значение которых не закреплено раз и навсегда.
На примере Йейтса критик показывает, как поэт сначала искал спасение в волшебном мире воображения, а затем столкнулся с ценой бегства от действительности. Его ранние феи и мифы воплощают соблазн красоты, способной отвлечь человека от земных обязанностей. Позднее Йейтс обуздывает романтическую туманность, обращается к личной и общественной жизни и создаёт более строгую поэзию. Однако конфликт между воображением и реальностью остаётся в его стихах и мистической системе.
Поль Валери доводит интерес символистов к сознанию и художественному методу до предела. Его стихи строятся вокруг столкновения отвлечённого ума с телесным, изменчивым миром. В «Морском кладбище» неподвижный полдень сначала кажется абсолютом, но ветер поднимает море и возвращает поэта к движению жизни. Уилсон восхищается точностью этого построения, хотя спорит с Валери, когда тот слишком резко отделяет поэзию от смысла и прозы.
В творчестве Т. С. Элиота личная скованность и страх упустить жизнь становятся образом более широкой духовной и общественной опустошённости. В «Бесплодной земле» лондонская повседневность переплетается с мифами и литературными цитатами. Фрагменты прошлого не просто украшают поэму: они оттеняют настоящее и показывают, как современный человек пытается найти цельность среди усталости, сомнения и утраченных надежд.
Пруст, по Уилсону, превращает символистский метод в устройство целого романа. В «Поисках утраченного времени» воспоминания, перемены общественного положения и разные взгляды на одних и тех же людей складываются в подвижную картину сознания. Любовь рассказчика к Альбертине раскрывает болезненную границу между человеком и образом, который влюблённый сам создаёт. Уилсон ценит масштаб этого наблюдения, но замечает и пределы прустовского взгляда, порой окрашенного личными страхами и болезнью.
В финальной части книги Уилсон разбирает «Улисса» Джойса как соединение натурализма и символизма. Дублинский день Блума и Стивена точно привязан к месту и времени, а повествование одновременно передаёт особый ход мыслей каждого героя. Гомеровская схема придаёт бытовому сюжету дополнительный смысл, хотя избыток скрытых соответствий порой перегружает роман. Так критик показывает и силу модернистского эксперимента, и необходимость судить о нём по тому, как форма помогает увидеть жизнь.