Паоло Гросси предлагает читать европейскую историю права не как череду законов и правителей, а как историю меняющихся способов упорядочивать совместную жизнь. Право, утверждает он, не тождественно закону: оно может возникать в общественных практиках и обычаях, а политическая власть — не единственный источник правил. Чтобы увидеть эту перемену, автор сопоставляет три правовых опыта: Средневековье, Новое время и современную ему эпоху, начавшуюся в XX веке.
После распада Римской империи власть не могла охватить все отношения между людьми. В повседневной жизни, особенно в аграрном обществе, порядок складывался снизу — из обычаев, повторявшихся и признававшихся общиной. Земля, родство и длительность связывали людей крепче, чем отвлечённые правила. Поэтому право оставалось местным и множественным: разные группы и территории могли жить по своим порядкам, а государь выступал прежде всего судьёй и хранителем справедливости.
Такой уклад менялся вместе с обществом. С конца XI века росли города, торговля и передвижение людей; прежних местных обычаев уже не хватало для сложных и дальних связей. Политические власти всё ещё не брали на себя полное регулирование права, и ведущая роль перешла к учёным юристам. Толкуя римские и канонические тексты в свете новых нужд, они создавали средневековое общее право — общий для многих европейских земель язык правовых понятий. Рядом с ним продолжали действовать местные статуты, торговые и феодальные порядки.
С XIV века начинается иной поворот. Кризисы и перемены в представлениях о человеке выдвигают на первый план свободного индивида, его волю и способность распоряжаться собой и имуществом. Государства укрепляются и постепенно присваивают себе право создавать общие нормы. В естественно-правовой мысли автор видит одновременно защиту личных свобод от произвола и основание нового индивидуализма, особенно тесно связанного с собственностью. Просвещение превращает эту тенденцию в программу: право должно быть ясным, единым и исходить от законодателя.
Французская революция разрушает сословные и корпоративные порядки и закрепляет равенство граждан перед законом. Затем кодификация воплощает идею, что целую область права можно собрать в единую систему государственных норм. Кодекс Наполеона становится влиятельным образцом: в центре его конструкции — равный абстрактный субъект, частная собственность и договор. Но за формальным равенством, замечает Гросси, сохраняется реальное имущественное неравенство, а общие правила не всегда успевают за изменениями общества.
На примере Франции, Австрии, Германии и Швейцарии автор показывает, что кодексы не одинаковы и не устраняют разногласия между законом, практикой и наукой. Во Франции судьи и юристы постепенно приспосабливают старые статьи к новым обстоятельствам; в Германии юридическая наука строит абстрактную систему понятий; швейцарский кодекс, напротив, даёт судье заметную роль и оставляет место обычаю. В XX веке войны, кризис государства и усложнение общественной жизни вновь меняют правовой ландшафт. История Гросси завершается на пороге послевоенной Европы, где право снова приходится понимать шире, чем собрание государственных законов.